Полный текст

Осенью 1929 года в ленинградской лаборатории Александра Шорина разглядывали в микроскоп ещё мокрую звуковую дорожку — первую, снятую для фильма «План великих работ». Мультипликатор Михаил Цехановский фантазировал вслух: а если снять на дорожку египетский или древнегреческий орнамент — не зазвучит ли неведомая архаическая музыка? Композитор Арсений Авраамов и инженер Евгений Шолпо его разочаровали: орнамент строго периодичен, из него выйдет один-единственный тембр, а не мелодия.

Авраамов вычерчивал тушью тембры из евклидовой геометрии — треугольники, трапеции, полукруги — и снимал их кадр за кадром на мультипликационном станке; первое, что услышала всесоюзная конференция звукового кино, была рисованная шарманка, наигрывающая «Маруся отравилась». Шолпо не хотел рисовать каждый кадр руками и механизировал процесс: его вариофон крутил диски с вырезанными зубцами против непрерывно идущей плёнки, выдавая глиссандо, вибрато и аккорды. Николай Воинов пошёл третьим путём — вырезал профили волн из бумаги и снимал на чёрном бархате по пять-шесть сразу; этим «Нивотоном» он озвучивал мультфильмы. Германия догнала позже: Рудольф Пфеннингер и Оскар Фишингер начали в 1932–33 годах.

Дальше всех метил Борис Янковский. Тембр, считал он, собран из синусоид, как атом из частиц, — значит, можно составить периодическую систему звуков — наподобие таблицы химических элементов Менделеева. Ради этого он переводил партитуры в 72-ступенную темперацию: громкость задавалась делениями диафрагмы киноаппарата, длительность — счётом кадров. В группе держали отдельного инженера — вся его работа состояла в том, чтобы раскладывать фигуры в ряды Фурье. Двойной экспозицией Янковский получал плавные наплывы одного тембра в другой, моделируя спектральные мутации на полвека раньше срока.

Рисованный звук продержался шесть лет, и убила его не цензура, а экономия. Лабораторию Авраамова сократили в НИКФИ в декабре 1932 года, а в 1934-м закрыли в «Межрабпомфильме» как нерентабельную. Воинова уволили в начале 1936-го: «Нивотон» звучал однообразно, и кинематографистам надоело. Около двух тысяч метров снятой плёнки годами лежали на квартире Авраамова и погибли там в конце 1930-х.

Уцелела одна нить: в 1938 году Янковский сошёлся с Шолпо, чья лаборатория дотянула до 1950-го, — и в том же году к нему в Московскую консерваторию пришёл молодой инженер Евгений Мурзин с проектом оптического синтезатора АНС. Действующую машину он соберёт только через двадцать лет.